-- Я только что обратил внимание, что, приехав ко
мне с утра пораньше, и после этого свалив на работу, ты вернулась вечерком, мы
поели, попиздели, но так ни разу за день и не поебались.
-- Это говорит о наших чувствах.
-- Ты счастлива?
-- Да.
-- Каким ты представляешь себе счастье в
дальнейшем?
-- С тобой.
-- Совместным?
-- Да.
-- Конкретней, пожалуйста.
-- С тобой до конца жизни. И чтобы у нас были дети.
-- И умерли в один день? По самой примитивной
схеме. Это я о нас, не о них.
-- Возможно, для тебя она и примитивна. А для меня
– практически идеальна.
-- Идеальный сценарий взаимного истязания.
Постарайся подсчитать количество синяков, осколков хрусталя, телефонных
звонков, инфарктов, обвинений в убиенной молодости, умерших домашних животных,
детей-хамов, бутылок виски, банок и бутылок пива, неслучившихся оргазмов,
обвинений в измене, измен, лишних килограммов, морщин, болезней, новых линз для
очков, клизм, использованных бритвенных лезвий, ваксов и электролизов, прыщей, стирок,
использованных и неиспользованных гондонов, спиралей, таблеток от
беременности...
Таня ела пасту. Мне казалось, что она наматывает на
вилку окровавленных солитеров, плодящих в мертвой утробе капли застывшей
спермы. Она отрезала маленький кусочек стейка, напоминавший краешек женских
половых губ. Красный и трепещащий. Политый соусом, похожим на понос. Танин рот
был обрамлен цветом фекалий и крови, на щеках сверкали звезды малофеевского
пармезана.
Мне хотелось поднести кусок сырого мяса к ее губам,
чтобы все эти глисты-переростки вылезли через оральное отверстие наружу и
вцепились в этот кровоточащий, словно менструация, огрызок, и тогда бы я
истерзал их своим ножом.
Таня объелась и начала пердеть. Жирно выползла
отрыжка. Галстуки и ожерелья за соседними столиками брезгливо отвернулись и
перешли на шепот. Я высосал белое из напоминавшей сердце новорожденного клешни
омара. Часы и прически трепались, прикрывая ебала салфетками. Официанты
топтались у кухни. Запонки и браслеты дрожали руками и губами-слизняками
Мы встали из-за стола и, не оплатив счет, ушли к
ебеням собачим. По дороге от столика до двери моя рука гладила Танькино
влагалище. Таких как мы не остановить на выходе! Какому ресторанному уроду в
этом слепом мире может прийти в безмозглый череп мысль о том, что у меня и Тани
нет ни гроша за душой. У нас, живущих как БОГИ!
Этот ресторан подавал пожравшим хрюням и хрякам
лимузины, подвозившие до любой точки города в радиусе дюжины кварталов. В один
из лимузинов мы и сели.
В автомобиле было до хрена выпивки, рюмок, кувшинов
и льда. Двадцать минут, торча в пробке, мы залпом пили изысканные напитки. Но
водителю дали на чай двадцать долларов. Время - деньги.
В округе оставалось всего четыре подобных места.
Сорок два мы уже успели засрать.
Мы вышли возле чужой многоэтажки. Выебывались. Я и
Таня обитали в соседнем тараканнике в квартирке дома о трех этажах.
-- Леш, мы не переборщили?
-- Наоборот! Ведь мы только начинаем жить! И не в
первый раз!
-- Я влюблена!
-- Бред!
-- Не в бред, а в тебя!
-- Ты влюблена в идею быть влюбленной. Если бы
вместо меня здесь сейчас находился какой-нибудь Джо, ты бы пела той же колибри.
Клянусь пиздой своей матери!
-- Ты не в себе!
-- Но пока и не в тебе! Это, как христианство –
безыдейная тусовка в церкви, где я раньше снимал баб, пока не встретил тебя.
Совершенно нерациональная структура, где духовное совершенство зиждется на
чуждых мыслях и опыте. Структура, в которой возможна только одна личность. Если
Бог – это все, что окружает нас, то и мы с тобой БОГИ! Тогда, - все вокруг БОГИ!
Нужен ли в таком случае Мессия? Конечно, нет! Ведь он - это мы. Представь себе
бруклинских хасидов, садящихся в лодки! Мессия - это совершенство, которое
можно взрастить в себе посредством СОЗИДАНИЯ. Что преобразило красножопую
обезьяну Адама и Евы? САМОСОВЕРШЕНСТВОВАНИЕ! Давай подружим Дарвина с Ветхим
Заветом. Евреи и мусульмане стараются приблизиться к Богу. Нам это сделать
намного проще: научиться пройти некое количество кварталов, никого не задев.
Или парить над Бочками на крышах ГОРОДА, штурмовать водоемы их дождей, любить
друг друга. А в мыслях о юности уносить за собой простоту и сложность людей.
Я прощаюсь. Пусть твое бабло остается при тебе.
Мы приходим домой и раздеваемся. Донага. Только
уебище стыдится своего тела. Нравственное уебище. Только оно, и хуем ему
подобное.
Но извечные хуюшки. Не так-то просто слинять от
бабы, помешанной на сексе. Особенно, когда за душой ни копья. Я не из той
породы, что могут, похерив все, собрать чемодан и сесть в ближайший поезд. Я
также не из тех, кто уезжает из города.
На следующее утро Танька ушла на работу, а я
зарылся с головой под одеяло. Не спалось, не дрочилось, не желалось и не
мечталось. Я высунул косматую башку из-под одеяла, нащупал пачку сигарет,
пепельницу, зиппо и закурил. Похмельное утро, не предвещавшее ничего хорошего
на все оставшееся существование, медленно перетекало в обеденное время. Я
встал, налил в кружку пиво, разбил туда же два сырых яйца и, скривив рожу,
выпил. Просрался и почистил уши. Подошел к окну. Понравилась погода. Решил пройтись.
Миниатюрная полька в шлепанцах на платформе шла,
держась за руку двухметрового негра. Ее глаза светились эрекцией. Сколько этих
белых, ничего не повидавших в жизни пизд, шляющихся по барам, улицам, метро,
вокзалам, музеям, конференциям!.. Их ведет одно ебанное желание - кончить, и не
раз. Зачастую, все это остается в заоблачной дали.
В восемь утра я вышел искать работу. Я побывал на
четырех стройках и в восьми ресторанах. И в одном хозяйственном магазине, за
что я чуть было не попал в тюрягу.
Все случилось безмозгло. Венгерская блондинка с
всесторонне влюбленным задом покупала краску для стен. Я предложил ей помочь
донести это говно до дома. За два бакса.
Меня застопили мусора и
попросили объяснить ситуацию. Я пропел им байку о голодных жене и сыне. Затем
съебался. И подсел к бездомному.
Его звали Томом. Он дал
мне отхлебнуть пивка. Я купил добавку и бесшумно съебался.
Я чертовски устал. Всю ночь меня носило по городу.
Пока Том меня ждал, я уебывал восвояси. Ни хуя кайфового нет в беседе с трезвым
уебком. Ну и хуй с ним! Пусь бомжара дрочит восвояси.
-- Вали в 39-ое отделение профсоюзов. Они тебе
дадут бумагу, которую нужно будет заполнить.
-- Вряд ли там у меня отсосут.
-- Разве что попросят. Но ты не давай. Коси под
натурала!
-- Так я и так не ебусь с мужичьем!
-- Ну и мудак!
Больше пиздеть было не о чем. Мое окружение
составляли разноцветные бляди и педерасты, а также разноцветные
бляди-педерасты.
На следующий день, вновь не опохмелясь, я преодолел
сорок три отказа из овощных лавок, разносортных пищеблоков, строек, портов,
складов, магазинов. Среди них был даже книжный. Но больше всего радовало
послание к матери Лютера Кинга из "Нью-Йорк Пост".
Я сел на лавочку рядом с Тринити-Черч и стряхнул
пепел на надгробье Епископа Иоанна.
Жизнь никогда не скупилась на меня. И хоть я и
выглядел, как разбитый челнок посреди океана, никто не знал, что мой якорь
крепко обнимает корягу, которая невесть откуда взялась в жестокой пучине.
Я вынул из кармана Танькин бутерброд и сожрал его
за две минуты. Кто-то пристально разглядывал это действо. Я наполнил желудок
без малейшего удовольствия. Как же разнятся Таня и ее бутерброды! Как же
разнятся трезвый и пьяный Леши!
-- Ты опять не нашел работу?
-- Хочешь, чтобы я погубил себя на грузоперевозках?
Дура! За мной же наследство в полмиллиона! Правда, хер мы его когда-нибудь
увидим. А сейчас мне пора на боковую! Пососи, пожалуйста. И ночь будет
спокойной...
Не хрена она не была спокойной. Танька металась как
крыса вокруг гарлемского обосранного парадного. Ее мучили кошмары, сквозь сон
она лепетала нечленораздельное. Я прихлебывал водяру, уткнувшись позвоночником
в матрас.
Иногда я просыпаюсь только ради того, чтобы
почистить зубы, просраться и опохмелиться. А потом вновь завалиться в койку и
закрыть глаза. Правда, спать тогда уже не получается. Приходится, проскрипев
половицами, тащить в постель чтиво, курево, зажигалку и пепельницу. И так до
прихода Таньки. А Таньки наши быстры! В тот день, в пять часов ее ключ уже
совокупляется с дверным замком.
Уставшая после работы Таня бросила мне бутерброд,
скинула платьице и пристроилась рядом. Отпила глоток бренди из моего стакана и,
закрыв глаза, свернулась калачиком. Я накрыл ее простыней. Откусил бутерброд:
ветчина, швейцарский сыр, капуста, скупые помидорные дольки. Все это сельское
хозяйство уживалось между двумя кусками сдобной булки. Америка, бля!
Через час Танька продрала глаза, и мы отправились в
душ, а затем в гости. На День Рождения к некой Стелле. Эту бабенку, Стелку, я
встречал пару раз на каких-то тусовках. Дама она полноватая, но мне нравится ее
мордашка.
Кажется, Стелла держит какую-то маленькую галерейку
на Мэдисон и 60-х.
-- Не напивайся только как всегда, - попросила меня
Таня, когда мы подошли к подъезду Стелкиного дома. Я промолчал.
На лестничной площадке стояли шум, сигаретный дым,
люди; сквозь них просачивались алкогольные пары. Минуя всю эту не помещавшуюся
в апартаментах скудную псевдобогему, мы зашли в утробу под номером 6К.
Навстречу выбежала Стелла. Мне понравилось ее декольте.
-- Люди, знакомьтесь, - заорала она, стараясь
перекричать словесно-музыкальную бурду. - Это моя подруга Таня и популярный
поэт Алексей Даен!
-- Помолчи, - цыкнул. - Я не популярный. А
популярные в рекламе не нуждаются. Вот тебе подарок: цветы и текила.
-- Брось ты, - начала лепетать в марихуанно-алкогольном
бреду Стелла. - Я так рада, что вы пришли, что даже места себе не нахожу.
-- Найди, прошу тебя, -
сказал ей я и потащил Таню к столу с выпивкой.
Компания собралась на редкость говнистая:
художественные критики, галерейщики, хуйдожники и их пасии. Иными словами -
бляди. Приличный человек не способен переносить подобное общество, находясь в
трезвом виде. Я наполнил пластиковый стакан дешевым Джонни Уолкером и
немедленно опрокинул его внутрь. Затем – второй, третий... Начали подходить люди.
-- Мы были на вашем чтении в Центральной
библиотеке, - обратился ко мне тискающий толстозадую местечкового вида шлюшку
длинноволосый мудак с выцветшими глазами.
-- Поздравляю.
-- Нам очень понравилось. Мы были в полном
восторге!
-- Верю, - парировал я, глядя в их тупые
самодовольные врущие рожи.
-- Мое имя - Владимир Муравьев. У меня русская
галерея на Пятой. Вы, возможно, о ней слышали.
-- Был когда-то.
-- Прекрасно! Через три недели я открываю новую
экспозицию. Не могли бы вы выступить? Минут пятнадцать-двадцать...
-- Не думаю, что это
понравится художникам, чьи картины вы собираетесь выставлять. Тем более, у меня
запланирована деловая поездка в Канаду. В Монреаль и Торонто. Так что отложим
до следующего раза, - спиздел я и пошел разыскивать Таньку среди галдящего
сброда Великих Мира Сего.
Таня была изрядно под парами, да и мои мозги уже
пребывали в нужной кондиции. Я прильнул к ней, схватил за попку и поцеловал в
рот.
-- Пошли нахуй отсюда, - сказал я.
-- Тише, тебя могут услышать, - занервничала
Танюха.
-- Да посмотри же на них, они только и ждут того
момента, когда я нажрусь в пизду и пошлю их всех к ебене матери!
-- Все, пойдем, пойдем, - запричитала моя девка, и
мы поспешно покинули бестолковое самовлюбленное сборище. Ебитесь все конем!
Бомонд недоношенный.
Мы с Таней прекрасно поебались в ту ночь. А на
следующее утро я проснулся с утра пораньше, как последний идиот, и сел
дописывать очередной рассказ. Речь в нем шла о слепой проститутке из Южной
Германии, которую изнасиловали и заразили СПИДом в Детройте два джазовых
музыканта. Один из них был белым.
Утром меня разбудили соседи. Сверху ли, снизу ли,
сбоку ли – черт их знает. Уверен в одном: будить человека в девять утра с
помощью молотка и дрели негуманно. Шум в похмельное утро равнозначен тяжелому
ранению. С проклятьями в адрес соседей и всех их родственников я отправился
ванную.
Через пятнадцать минут я был на улице. Типичное
нью-йоркское лето: 35 по Цельсию, стопроцентная влажность. Воздух можно щупать
руками. Из подмышек и по спине сочился пот, трусы прилипали к джинсам, жопе и
яйцам, на лбу красовалась испарина, капли падали на очки, раздражая и скрывая
душную реальность.
Ноги понесли меня в бар. Там можно съесть омлет с
беконом, жареным картофелем и запить это дело пивом. Люблю утреннюю обстановку
баров: ни души, стерильный сортир, свежевымытые полы, жрачка с чистой
сковороды. В такой обстановке меня изнутри и снаружи обволакивают прохлада и
вера в осмысленность дней.
Я заказал завтрак и пинту светлого пива. Телевизор
вещал об очередных катаклизмах в Азии, рецессии в стране и что-то о новом
президенте одной из стран Южной Америки. Скукотища, блядь!
Я взял салфетку и написал:
после цикадной ночи
приятно выпить пива
в баре на углу
в прохладе нестроптивой
В книгу, подумал, я это никогда не помещу, а вот
салфетке такое настроение наверняка придется по вкусу. Я спрятал ее в карман.
Все для вас, современники и подрастающие поколения! Я, наверное, один из
немногих теперешних литераторов, кто не забыл, как используется в творчестве
шариковая ручка. Во всяком случае, хочется в это верить.
Подоспела еда. Вкуснотища, черт побери! Пошло – как
дети в школу, как пизда на блядки.
Закончив трапезу и по-чешски допив пиво, я решил
посетить Метрополитен-музей. Один из моих знакомых художников весьма неплохо
отзывался об их новой японской экспозиции. Я спустился в дышащее адской жарой и
изматывающей духотой нью-йоркское метро. Любой, кто попадает туда летом, может
понять выброшенную штормом на берег рыбу.
Через двадцать минут я находился в прохладе музея.
Сразу отправился к "японцам". Буддийские статуи прошедших веков,
расставленные, как нерадивые ученики, по углам залов, осуждающе следили за моей
походкой. Неуютно. Я вышел из музея, купил у нелегально продававшего пиво
мексиканца банку, нашел тенистую полянку в Центральном парке, лег на траву,
открыл поэтический сборник и пиво. И вскоре заснул.
Проснулся в полдень от яркого солнца. Встал,
баскетбольно попал банкой с остатками теплого пива в мусорную корзину и зашагал
к дому, где в тупом оцепенении сидел перед телевизором до прихода Татьяны. Не
помню даже, что крутили по ящику.
Таня была очень рада видеть меня трезвым. А вот я
себя трезвым не люблю – я раздражителен и хамоват. Хорошо, что моя подруга
собиралась к приятельнице, в дом которой меня побаивались пускать после того,
как я разбил ее торшер от Тиффани. По пьяни, конечно. Во всяком случае, мне так
рассказывали. Я ничего подобного не помню, но стекло Тиффани, как и все
бьющееся, все равно не люблю.
Таня ушла, а я сел за написание стихотворений,
предварительно запасшись бутылкой виски.
Так и прошел день. Наутро, перечитав написанное, я
понял, что смог создать еще один маленький шедевр – день удался!
Проснулся, встал, добрел до ванной комнаты и навел
минимальный марафет. Хуй в стенном зеркале отражался пипеткой. Зашел на кухню и
открыл дверцу холодильника, взял два пива, открыл бутылки и вернулся в койку.
Таня уже успела продрать глаза.
-- На.
-- Ты меня любишь? - спросила, приоткрыв
конъюнктивитные глаза, моя сожительница.
-- Но мы же вместе!
-- Что для тебя любовь? - она вновь отключила
тормоза.
-- То же, что и для всех, солнце.
-- Поясни.
-- Это риторическая
хуйня, с малым количеством "несущих". Прости за строительный термин.
Это (буду говорить о взаимной любви) - взаимопонимание, взаимокомфорт, секс,
доставляющий кайф обоим, взаимоуважение и взаимодоверие. Все просто как смерть.
-- А влечение, страсть, влюбленность?
-- Это временно. Пей, дурочка, и не пропускай мимо
ушей мои гениальные откровения!
-- Значит, любишь?
-- За тебя! - мы скрестили бутылки и выпили на
брудершафт.
Закурили.
-- Промой глазки, пожалуйста, эта херня заразна.
Таня поплелась к раковине, а я случайно уронил
пепел на одеяло. Прожег хлопчатобумажную ткань и задушил искры рукой. Обжегся и
обнял ладонью холодную бутылку. И боль прошла.
-- Сегодня выходной, - сказала Татьяна.
-- Суббота?
-- Она, родная. Ты вчера до пяти утра писал что-то.
Я вырубалась, но следила за твоей спиной. С музой подфартило?
-- Похоже...
-- Что-то запомнил?
-- Типа того.
-- Зачитай!
-- Рыболовные труб крючки
Смотрят на темные крыши
Я бы им прописал очки
Чтоб считали дождя капли.
-- Охуительно! Наш город!
-- Моя женщина.
Мы допили пиво и слились телами. И я вошел в нее.
Надолго. Часы показывали 13:17.
Когда я проснулся, моя голова лежала на ее
животе. Мягком и упругом одновременно. Татьянины груди небоскребными шпилями
сосков пускали в потолок флюиды секса. Я укусил ее пупок. Таня вздрогнула, и я
отправил ее к холодильнику. Тонкая женщина. Проснулась раньше меня и не стала
будить, раздражать...
-- Без тебя бы задохнулся, - выдавил я, - но и с
тобой ощущается нехватка кислорода.
Мы сделали по глотку.
-- Леш, давай, проведем весь день в постели.
-- Уговорила. Неси съедобное в койку. И бутылку
бренди. И не забудь лимончик.
Татьяна стала по стойке
"смирно", приставила указательный и средний пальцы к виску, отбыла на
кухню. Вернулась со всем необходимым...
Благодаря таким женщинам, как Таня, мир все еще
держится. Пусть и на соплях.
И вновь мы не одни. Заходят люди, оккупируют диван,
кресла, ковер. Треплются о своем и не моем.
Я не люблю людей. Я боюсь их говора, напыщенности,
их страдающих по спортзалу кошельков, блондинок. Меня тошнит от их
самоуверенности. Меня. Ведь я переписываю каждую свою фразу, подношу ее к
свету, принюхиваюсь, пока не исчезнут ляпы. Пишу и пью, пью и пишу, редактирую
и сплю с самыми красивыми в мире женщинами. И мне плевать на чьи-то выставки и
новые книги.
Набралось более двадцати человек. Я и в компании
трех чувствую себя неуютно. Радовало, что я никого из них хорошо не знал. И не
хотел. И не захочу.
Девка в кожаных брюках:
-- Алексей, пожалуйста, прочтите нам ваши стихи.
Дура, пить не дает! Но моральный кодекс призывает к
ответу:
-- Не стихи, а стихотворения!
-- Простите...
-- Рыжеволосым женщинам прощается все, кроме
неумения делать минет!
Подскочила Таня. "Тошнит", - сказал я ей
на ухо. Она посоветовала мне потерпеть.
-- Здесь журналисты из "Нью-Йорк Таймс".
Они собираются написать о тебе.
-- Тань, срал я на них. Я ведь пишу по-русски. Им
что, публиковать нечего?
-- Рыжая! Рыжая! Разденься! - не сдержался я.
Татьяна заграбастала мои запястья и сунула мое лицо
под холодную воду.
-- Тань, за что мне эти мучения, камеры, ЛЮДИ?
Нелюди? Я не умею поддерживать светский балаган!
-- Ты им обязан!
-- Чем?
-- Они оплачивают твои издания!
-- Хуй с ними. Предпочитаю славе спокойствие.
-- Слава у тебя отсутствует!
-- Хуй с ней!
-- Именно!
-- Выгони их всех, прошу тебя!
-- Мы не можем этого сделать, - спасовала Таня.
-- Ладно.
Я залез на стол, спустил джинсы и начал ссать. На
камеры, руки, ноги, лица, чужой надуманный престиж, животы, силиконовые титьки,
ключи от иномарок, шеи, туфли, запястья, прически... Я их ненавидел.
Я слез, когда все свалили. С улицы доносились
оскорбительные вопли. Мне было насрать. Таня сидела в кресле, закрыв лицо
руками. Я взял пару бутылок и удалился в спальню. Той ночью Татьяна спала в
гостиной, а я - сладко.
Таня взяла в аренду автомобиль. Этой сумасшедшей
женщине взбрела в голову идея, что меня нужно выгуливать на свежем воздухе.
Где-нибудь за городской чертой. Как собаку.
В семь утра я погрузил себя и бутылки в машину,
после чего мы отправились на природу. Обрамленное домами и рекой шоссе
сменилось зеленым пейзажем. Кусты-переростки погранично дежурили у обочин. Я
прикладывался к горлышку. Татьяна меланхолично перестраивалась из одной полосы
в другую.
-- Куда мы едем? - спросил я.
-- Увидишь.
Исчерпывающий ответ на нериторический вопрос.
Впрочем, мне было совершенно безразлично, куда и надолго ли мы едем.
Татьяна сняла небольшой коттедж на берегу озера. Я
не стал спрашивать, во сколько это ей обошлось. Но, думаю, сумма была немалой.
Мы вышли из автомобиля, и на нас набросились комары. Мерзкие твари садились на
запястья. Я стал отмахиваться и пролил часть пойла на землю.
В доме было прохладно и уютно. Старая мебель
навевала воспоминания о детстве. Деревянные стены клонили в сон.
Татьяна достала продукты из багажника. Я помог
отнести их на кухню.
-- Тань, зачем тебе понадобилась эта искусственная
идиллия? - спросил я, глядя на олененка за окном.
-- Это для тебя. - Танин взгляд источал нежность.
-- Валим отсюда.
-- Но...
-- Прости, но это была дурацкая затея.
-- Иди куда хочешь, а я остаюсь здесь. До завтра.
Ты мне становишься противен. Все делаю для и ради тебя, а ты, мудак, ничего и
никого не ценишь. Катись ко всем чертям!
Я тихо извинился, проклял себя, взял пластиковый
стакан, плеснул виски, прилег на диван и уставился на потолочные балки. Заснул.
Проснувшись, я проклял себя еще раз и весь вечер и
всю ночь извинялся перед Таней. Но у меня так и не встал, пока я не допил
вторую бутылку.
На следующий день мы уехали домой. В машине я не
пил. За сутки, проведенные за городом, на "природе" я так и не
побывал, если не считать дорогу от автомобиля к коттеджу и обратно. Деньги на
ветер! Лучше бы купила себе бижутерию и сдала мои туфли в починку.
По приезду родил четверостишие:
Прости, дорогая, мне вычурность чувства..
Прости, Татьяна, его вычерность.
Ведь на душе бывает так пусто,
Что петлей доказать готов искренность...
И Таня расплакалась...
Сначала они попадали на липучку и пищали. Затем я топил
их в унитазе. В кондиционированной тишине я догадывался о фальцете последних
стонов. Когда телодвижения прекращались, я доставал из сральника
мышеловку-липучку с трупом жертвы и отправлял в недалекий полет по
мусоропроводу. Веселее всего было делать это после пол-литра. Мышеловка
наполняла квартиру бессознательным писком, а я заполнял пространство
тарзановсим ликованием:
- Таня, Танька, еще одну наебали!
Прекрасное развлечение!
Это лучше, чем кошару заводить. Парочку утопил, - и день прожит не зря.
После таких побед меня влекло к написаниям
описаний. Сев за стол, я с наслаждением жестикулировал новыми фразами:
Среди разбитых редких узких стен
Рождается шестое измеренье
Жизнь промежуточно лишая перемен
Пространство измеряется паденьем.
А затем, мы шли в близлежащую лавчонку за новыми
мышеловками-липучками. Заходя по дороге домой, за пивом. И так изо дня в день.
Пять дней в неделю я просыпался от мышиного визга. Еще два - от Таниных
опохмельных реплик. Чем не жизнь?
По контурам трассы цивилизация, как мастурбирующий
насильник, пряталась за деревьями, похожими на кусты-переростки. Все здесь было
не так: не те поля, не та растительность, слишком чистые буренки. Как всегда, я
прикладывался к фляжке. Меня везли на чтение в университет штата Северная Каролина.
Кому я там нужен? Почему мне не дают спокойно сидеть дома и работать? Я на
второй неделе запоя, я не способен общаться с людьми, не в силах что-либо
читать и рассказывать. Меня раздражают студенты-слависты!
С зеркала заднего вида спустился на паутинке чертик
в синих рейтузах и желтом пуловере. Копытца кокетливо прятались в остроносых
туфлях.
-- Ну, что, мудила? - спросил он.
-- Пью.
-- Долго не протянешь. Помнишь, что тебе сказал
врач?
-- Помню.
-- А понимаешь?
-- Понимаю.
-- Поэт хуев!
-- Был такой в начале 20-го века.
-- А ты на сто лет младше. И значительно тупей.
Тебя предупредили – запой сведет в гроб.
-- Пошел ты!..
-- Помалкивай! От меня можно избавиться, только
забыв в ленинградском трамвае, куда путь тебе навсегда закрыт.
-- Открой.
Чертик взял меня за руку, и мы вылезли через
открытое окно. Автомобиль, не сбавляя скорости, поехал дальше – без меня.
-- От винта! - скомандовал черт, и мы взвились над
автострадой, заложив вираж в восточном направлении.
Пролетев несколько миль, мы приземлились на пляже. Обессиленный, я растянулся на песке. Болели руки, ноги стали ватными. Я лежал и смотрел на проплывающий в небе дирижабль. Людей не было видно.
-- Хватит валяться, черт побери! - крикнул
чертенок.
-- Уже побрал.
-- И то верно, -
справедливо заметил рогатый в жовто-блакiтном
украинском облачении. – Теперь нам надо перейти океан. Вброд.
-- Это невозможно!
-- Со мной возможно все! - констатировал чертик,
весело подпрыгивая на моем сердце.
И мы погрузились в холодную пучину. В Вечность.
Я очнулся под капельницей на фоне скучного белого
потолка. Рядом что-то обсуждали Таня и человек в зеленой униформе.
Я закрыл глаза и погрузился в Вечность.